[English]
The DPRK’s Nuclear Testing Program―An Inspiring Example of Strategic Integrity in a Deterrence Strategy
Vladimir Khrustalyov | Regional Secretary in the Far Eastern Region of the Russian Federation of the DPRK ISG Russian Executive Committee
Throughout the 2000s and 2010s, the nuclear tests conducted by the DPRK were often publicly interpreted by politicians from many countries, as well as by the media and parts of the expert community, as something irrational. Or as something possessing exclusively short-term political and diplomatic value.
However, as events of the 2020s have demonstrated, the DPRK’s nuclear testing program represents an example of a highly effective strategic course that has significantly changed the DPRK’s military-political status and its level of security. This course was successfully implemented, having begun under Kim Jong Il and continued under Kim Jong Un.
First, the DPRK conducted six full-scale nuclear explosions. This removed all questions regarding the existence, operability, and serial production capability of DPRK nuclear warheads. This contributed to increasing the credibility of the DPRK’s nuclear deterrence system.
Second, the more nuclear tests a country conducts, the broader the achievable range and level of nuclear warheads becomes. Consequently, the possibilities for integrating warheads with various delivery systems also expand. China was able to test a functional nuclear warhead during its fourth nuclear test. The DPRK already has six nuclear explosions in its record, including a thermonuclear test. This increases the credibility of the DPRK’s existing delivery systems—there are no reliable arguments in favor of the claim that the DPRK is incapable of integrating its warheads with delivery systems.
Third, in 2017 the DPRK conducted a test of a thermonuclear device with a yield of hundreds of kilotons—this radically raised the threshold of the potential total destructive power of a DPRK nuclear strike in the event of an attack against the country. Thermonuclear weapons are capable of causing a potential aggressor not merely damage, but catastrophic unacceptable damage. And once a certain total yield is achieved, they may mean the actual destruction of a country as a functioning system.
Fourth, the overall crisis context in which some of the tests were conducted is important. The tests in 2013, and especially those in 2016 and 2017, were acts demonstrating fearlessness and determination.
The reason is that, in response to each nuclear test, the DPRK received not only a new package of sanctions, which were deliberately made increasingly painful, but also additional pressure. Pyongyang consistently followed an important logic of “strategic integrity”:
“If we are afraid to conduct a nuclear explosion at a test site because we fear certain economic sanctions — why should the enemy believe that we are ready to use this weapon in a situation involving far greater risks?”
And conversely:
“If the DPRK is not afraid even of an almost complete economic blockade and even military threats, simply for the sake of improving the characteristics of its weapons, and if it is not afraid of this every time and continues to carry out new explosions—then there are no grounds to believe that this is merely propaganda and bargaining, and that they would never use nuclear weapons in the event of a real threat.”
Fifth, Pyongyang did not yield to criticism or proposals from friendly countries calling for a halt to testing before the achievement of its intended objectives. This was extremely important in the sense that it was necessary to provide concrete proof that Pyongyang was not “someone’s junior partner” and that issues concerning it could only be resolved through direct engagement. In this regard, the direct negotiations with Trump in 2018, after he had only recently threatened strikes against the DPRK, are particularly significant.
Thus, we have a brilliant example of a highly calculated long-term policy that used an initially purely scientific and technical weapons testing program for nuclear weapons with maximum strategic and political benefit.
And as events in the world during the 2020s have demonstrated, this was an absolutely correct and maximally rational strategy.
[Russian]
Программа ядерных испытаний КНДР – вдохновляющий пример стратегической целостности в стратегии сдерживания
Владимир Хрусталёв | региональный секретарь в Дальневосточном регионе РФ российского исполкома МГС КНДР, военный эксперт
На протяжении 2000-2010-х гг проводимые КНДР ядерные испытания часто публично интерпретировались как политиками многих стран, так и медиа и частью экспертного сообщества, как нечто иррациональное. Или как что-то имеющее исключительно политико-дипломатическую сиюминутную ценность.
Однако, как показывают события 2020-х гг программа ядерных испытаний КНДР представляет собой пример очень эффективной стратегической линии, значительно изменившей военно-политический статус КНДР и ее уровень безопасности. И данная линия была успешно реализована, начавшись при Ким Чен Ире и продолжившись при Ким Чен Ыне.
Во-первых, КНДР провела шесть полномасштабных ядерных взрывов. Это сняло все вопросы относительно наличия, работоспособности и серийности ядерных зарядов у КНДР. Это сработало на повышение убедительности системы ядерного сдерживания КНДР.
Во-вторых, чем больше страна провела ядерных испытаний, тем более широк достижимый ассортимент и уровень ядерных зарядов. А значит шире и возможности по интеграции зарядов с различными носителями. Китай смог испытать работоспособную ядерную боеголовку уже в ходе 4го ядерного испытания. КНДР имеет в активе уже шесть взрывов, включая термоядерный. Это повышает убедительность имеющегося у КНДР ассортимента средств доставки – нет надежных аргументов в пользу того, что КНДР не способна интегрировать свои заряды со средствами доставки.
В-третьих, в 2017 г КНДР провела испытания термоядерного устройства на сотни килотонн – это радикально повышает планку того, какой совокупной мощностью может обладать ядерный удар КНДР в случае нападения на страну. Термоядерные заряды способны наносить потенциальному агрессору не просто ущерб, а катастрофический неприемлемый ущерб. А при достижении определенной суммарной мощности – означать фактическую гибель страны как системы.
В-четвертых, важен общий кризисный контекст в котором проводились некоторые испытания. В 2013, и особенно 2016 и 2017 гг испытания были актами демонстрации бесстрашия и решительности.
Дело в том, что КНДР в ответ на каждое ядерное испытание получало не только новый пакет санкций, которые были заведомо все более и более болезненны. Пхеньян четко следовал важной логике «стратегической целостности»: «если мы побоимся проводить ядерный взрыв на полигоне боясь каких-то экономических санкций – почему враг должен верить что мы готовы применить это оружие в ситуации куда больших рисков?»
И наоборот: «если КНДР не боится даже почти полной экономической блокады и даже военных угроз, просто ради улучшения характеристик своего оружия, и не боятся этого каждый раз и проводят новые взрывы – то нет оснований полагать, что это всего-лишь пропаганда и торг и что они никогда не применят ЯО в случае реальной угрозы»
В-пятых, Пхеньян не поддавался на критику или предложения дружественных стран об остановке испытаний до момента достижения целевых результатов. Это было очень важно с том смысле, что надо было дать конкретные доказательства того, что Пхеньян не является «чьим-то младшим братом» и что вопросы с ним можно решать только напрямую. Собственно, выход в 2018 г на прямые переговоры с Трампом, еще вчера угрожавшим ударами – показателен.
Таким образом, мы имеем блестящий пример очень продуманной долгосрочной политики использования с максимальной стратегической и политической выгодой исходно научно-технической оружейной программы испытаний ядерного оружия, вызванной исходно чисто оружейной необходимостью.
И как показывают события в мире 2020-х гг – это была абсолютно правильная и максимально рациональная стратегия.
